МАСКАРАД В ПАРАДИГМЕ ПОСТМОДЕРНА
I
Если бы мы вздумали проследить историю возникновения маскарада, нам бы пришлось проникнуть в самую глубь истории человечества, пробурив скважины через гранит зарёванных традиций и первобытных верований. Маски впервые встречаются в раскопках самых первобытных жилищ, на самой заре возникновения культуры. Главная идея маски, совершенно очевидно, состояла в превращении, т.е. уже тогда человек верил в оборотней и вервольфов. Нетрудно представить себе как дикарь объяснял и истолковывал явления окружающей природы: чем ему казались суровые кроны вековых дубов, сучковатые стволы старых рябин, вечно изменчивые облака со своими вихрями, снегом, градом и громом. Ребёнок, к примеру, часто олицетворяет барашки облаков то с собакой, то с конём, то с трактором, то со знакомым лицом, а так как инфантильность всегда несёт в себе некую степень не перебесившегося дикарства – равно как эмбрион во чреве матери повторяет прошлые стадии эволюции – мы можем с полной уверенностью заявить, что у дикаря возникал точно такой же ассоциативный ряд. Да и к тому же, барашки – это руно! Да, да! То самое одеяние богов, ради которого аргонавты во главе с Ясоном пускались во все тяжкие. А бури, вихри – то божества, переодевшись в титанических птиц, резвятся на небосклоне.
Итак, маскарад зародился на небе, в игрищах богов, а людям оставалось только перенять его и спустить на землю. В облаках дикарь видел толпу богов (или демонов), одевшихся в звериные и птичьи шкуры. Это верование не могло не переродиться в религиозный обряд, в котором главными действующими лицами стали ряженые. Тайной превращений "заимствованной" у богов тут же овладели колдуны и шаманы. Должен же кто-то был пудрить мозги соплеменникам! Само слово "колдун", "кудесник" стало почти синонимом человека, обладающего способностью к превращению, и мы видим, что традиция приписывают колдуну и ведьмам способность преображаться в волка, сороку или в вихрь. Ещё в начале XX века в Новгородской губернии были широко распространены т.н. кудесы – праздничное, обрядовое ряженье. Само слово "кудесы" означает "замаскированный". Ещё Геродот, описывая скифов, заметил, что люди одной из скифских народностей – невры – два дня в году проводили в обличии волка и являлись оборотнями. Медвежьи комоедицы, коляды – все они на Руси имели обрядовое и маскарадное значение.
Если вникнуть в суть традиционного маскарада, мы установим, что цель его - скрыть личность, заставить зрителей видеть перед собой не то, что на самом деле скрывается под маской и даже не то, что хочет в своём характере подчеркнуть ряженый своей маской, но то, что изображает маска. Человек надевший маску перестаёт быть человеком, простым смертным, зато становится носителем какой-нибудь высшей силы, т.е. существом божественным или даже демоническим. В маске он уже не человек, а высшее существо, божество, зачастую грозное и страшное, свершающее то, чего смертные совершать не в силах.
Многие народы в древности использовали маски в качестве боевого снаряжения: у японцев маски закрывали лицо от стрел и призваны были пугать врага страшным ликом. Рыцари в Европе также носили шлемы со стилизованным, ликоподобным забралом. В эти военные маски вкладывался вполне определённый смысл – приобщиться к демонической силе, а также отпугнуть зловредных духов, что находятся на вражеской стороне. Таким же смыслом наделялись глиняные маски, в которых древние римляне укладывали своих мертвецов в саркофаги. Впервые в древней Греции маски встречаются на вакхических торжествах, хотя некоторые исследователи склонны считать, что их впервые начали использовать Фриних, Харилл и знаменитый Эсхил в своих постановках. Греческие маски создавались по вполне определённым образцам, так чтобы зритель мог безошибочно определить, кто перед ним играет на сцене: Меркурий ли, землепашец или Юпитер. Как в наше время за костюмом и гримом (который, по существу, та же маска), так и у греков сам актёр исчезал за действующим лицом, которого изображал. Но у греческих масок было и иное назначение: она служила акустическим прибором, наподобие рупора. Рот маски устраивался так, что выходное отверстие у неё было шире внутреннего: против рта актёра находился раструб маски, через который звук выходил громче и отчётливее. Иногда рот маски обделывался металлической втулкой, а вся исподняя полость обделывалась бронзовым листом, - всё с той целью, чтобы усилить резонаторную способность маски. Более того, у римлян само название маски "persona" произошло от слова "звучать" – "personare". Впоследствии у римлян традиция театрального маскарада сошла на нет, а сам маскарад перекочевал в торжества в честь Пана (луперкалии) и другие языческие, праздничные действа.
Что касается обрядовой традиции, следует упомянуть ещё одну особенность погребения в древнем Риме: в похоронных процессиях участвовал так называемый архимим. На нём была маска, напоминающая чертами покойного, - во время похорон этот лицедей должен был представлять в лицах всё, что умерший совершал при жизни, - настоящий некролог в действии!
Мало-помалу выходя из круга религиозных обрядностей, маска всё шире распространялась в простом житейском обиходе. Особенно хорошо она прижилась в Италии, главным образом – в средневековой Венеции, а оттуда, через Ломбардию, проникла во Францию. Затем маска и вовсе стала обыденным светским увеселительным предметом. Во Франции, к примеру, маскарады пришлись по нраву даже королям: в средние века участием в народных карнавалах не гнушались самые именитые люди. Филипп Красивый и Карл VI были известными любителями маскарадов. При бракосочетании Карла VI с Изабеллой Баварской в 1385 маскарады были главным номером программы празднеств. Со временем маски сделались во Франции почти что необходимой частью туалета – наравне с перчатками, платком и веером.
Первоначальное значениё маски
постепенно начало утрачиваться: под маской стало скрываться всё вообще, что
можно было спрятать, не хотело быть узнанным – чем с удовольствием пользовались
разбойники и убийцы. Однако со временем маскарад начал окружаться зловещим
ореолом. После череды убийств совершённых неизвестными в масках в 1626 году в
Париже казнили двух гуляк, вздумавших во время карнавала появиться в масках, а
ещё до этого, в 1532 году были конфискованы все маски в городе. Постепенно
карнавальные маски перестали скрывать всё лицо, обнажая подбородок и рот.
Обладатель маски зачастую сам хотел, чтобы его опознали. Откуда-то возник
нелепый обычай снимать маски по окончанию бала. Люди всё чаще предпочитали
щеголять в нарядных и замысловатых костюмах, оставляя зачастую открытым своё
лицо, поступить иначе – считалось бы дурным тоном. Так в романе "Петербург"
Александра Белого молодой Аблеухов в своём кроваво-алом домино и непроницаемой
маской наделал много шума в столичном обществе и влип в пренеприятнейшую
историю. Как писал Кальман в "Летучей мыши":
"Маска к месту лишь глупцу, наглецу, хитрецу.
Нам стыдиться своих лиц явно не к лицу".
II
Но постепенно традиция маскарада всё более подвергалась профанации, как и всё аутентичное в этом мире. В театре лица актёров перестали закрывать масками, актёры начали играть скорее сами себя, чем свои роли. Раньше маскарад был уделом лишь низших и высших социальных слоёв: дворцов и хижин. Буржуа не участвовали в таких праздниках, зачастую устав цехов недвусмысленно указывал на то, что работникам нельзя участвовать в таких сборищах. И это в то время, когда в Италии даже высшее духовенство не гнушалась маскарадов! А чего стоит хотя бы католические мистерии, когда епископы закрывали глаза даже на откровенную чертовщину. Эпоха Просвещения привела к конвергенции вульгарного мещанского быта и высокой культуры маскарадных балов и драматургии, что обрекло маскарад на гибель. Что и понятно, насквозь рациональное общество модерна отвергло маски как наследие варварства и несовершенного искусства. Маскарад в самом отвратительном творении советского кинематографа - в "Ну погоди!", где заяц прикидывается львом, имел смысл лишь в рамках советской теургической позиции ("И последние станут первыми" – "Кто был никем, тот станет всем"). Когда ребятня наряжалась в картонные маски на Новый год, - уже никакого смысла кроме легкомысленного развлечения это не несло. Эпоха модерна в России закончилась на сорок лет позже, чем в развитых странах – примерно в 1996-ом. году. Последней маской, которую Россия в последний раз видела в продаже – была маска Влада Листьева – красный нос с усами и очками.
Не только Аятолла Хомейни запрещал публичные празднества. Эпоха постмодерна запретила их вместе с любым иным неспровоцированным весельем. Маски сегодня если кого и скрывают – то только манекенов. Ещё начавшаяся в эпоху модерна тенденция унификации масок здесь достигла абсурда. Взять хотя бы известный "Хеллоуин", который хоть и ведёт свою историю от католических мистерий, но отличается на сегодняшний день такой механистичностью и шаблонностью, что волосы встают дыбом не от страшных тыкв с вырезанными ртом и глазами, а от убогой потребительской пышности "праздника". Ни о каком религиозном содержании говорить уже не приходится. Здесь даже нет намёка на средневековый пир – на это масштабное представление с горой подарков для бедноты, королевскими щедротами и беззаботностью. Участник псевдо-маскарада здесь является банальным потребителем. Даже когда празднику сопутствуют большие финансовые траты, они всё равно приводят к разочарованию и горькому похмелью. Но дрессированные потребители всё равно будут нетерпеливо ждать следующего карнавала и, значит, следующего разочарования.
Зрелищная история превращается в маскарад уродцев, где один идиот старается перещеголять другого, но маска при этом полностью отражает шаблонность и одинаковую глупость лицедея и мима. Актёры стали масками самих себя, превратившись в "звёзд". Подражая "звёздам" на каждом шагу, обыватели и не подозревают, что делают кальку с другой кальки. Те традиционные маскарады, которые дожили для наших дней как развлечение для туристов, просто превратились в древний обряд, который люди соблюдают, утратив всякое понятие о его былом значении. Как и повсюду, в маскараде утратилась его главная суть, заключавшаяся в соучастии в веселье. Веселья-то в общем и нет. Есть танцы бесплотных теней, где не нужны ни изобретательность, ни искусство.
III
Следует различать понятия спектакля и маскарада – это явления совершенно разного рода. Оба эти действа отличаются жёсткостью внутренней композиции, однако маскарад издревле был призван играть роль "запланированного предусмотренного хаоса". Маскарад — оборотная сторона бала. У маскарада нет регламента, нет строгих законов. Все маскарадные танцы спонтанны и терпят проказы участников; более того, все эти проказы запланированы и без них не будет веселья. Даже смерть, царящая на маскараде, — смерть карнавальная. Она не может плакать, - она смеется и всегда оборачивается новой, ещё более пышной жизнью. Как уже было сказано выше, маскарад издревле отличался соучастием и демократичностью. Во Франции, например, всякий замаскированный гость на придворных балах пользовался неимоверной привилегией приглашать на танец кого вздумается, хотя бы и особу королевской семью. Однажды при Людовике XIV кто-то одетый в сущие лохмотья (но в маске) пригласил на придворном балу на танец графиню Бургундскую, и та, не решаясь нарушить обычай, пошла с ним танцевать. На основе того же обычая насильственное срывание маски с её носителя считалось проступком невероятной дерзости.
Спектакль же основан на разделении бездейственного зрителя и кривляющегося лицедея. Маскарад с его двухсторонней коммуникацией был куда демократичней иерархического зрелища – спектакля, который отличается коммуникацией односторонней. Все участники маскарада являются его актёрами, никто не может устоять в стороне (между прочим, античный театр также отличался полным соучастием со зрителями и импровизацией), а спектакль диктует зрителям созерцательную манеру поведения. Если в маскараде свобода граничит с безнаказанным бунтом, - в спектакле несвободен даже актёр.
Упадок маскарада обусловлен историческим развитием человечества. Архаичные традиционные формы повсеместно деформируются и уступают место современности. Жизнь маскарада, как и жизнь традиционного общества, состояла в реальном проживании иллюзии, в то время как сегодня человеческое существование заключается в иллюзорном не-проживании реальности. По счастью, профанация маскарада быстро всем опостылела – костюмированные балы в СССР, танцующая золотая молодёжь – всё это было лишь тихим отголоском былых торжеств. Унылое зрелище современности не предоставляет и того.
Подводя итог: следует признать, что общество Традиции безвозвратно умерло. Его уже не вернуть, как не возродить абсолютные средневековые монархии и инквизицию. А вместе с обществом Традиции стёрлись с лица земли и сопутствующие ему обряды и празднества. Маскарад был одним из самых трогательных и аутентичных торжеств средневековья и больно осознавать, что все маски бесцеремонно сорваны, а танцующие втоптаны в грязь. У постмодерна есть своя диалектика преодоления, которая возвращает к жизни формы, которые уже успел побороть модерн. Однако возвращает она их уже мёртвыми. Современный маскарад – зрелище нелепое и бессмысленное, чему подтверждение – его надуманность и шаблонность. Не так давно на главной цене Московского Большого Театра шёл "Бал-Маскарад" Джузеппе Верди. Окончательное слияние маскарада со спектаклем позволяет констатировать победу последней формы. Только в русском языке вскрывается оксюморон современного понятия маскарада: о какой "радости масок", "ряженья в маски" может идти речь, если монополия на радость принадлежит тем, кто за полцены убивает радость в хаосе и терроре избыточной экономики? Маскарад окончен. Маски слетели как осенние листья. Зачем прятаться преступникам, если лица их всем известны? Зачем скрывать свои лица смеющимся, если они нищие духом? Но сомнительного качества представления ещё долго будут сотрясать театральные подмостки и привлекать сочувственные взоры утончённых микроцефалов. Плохо, когда есть глаза, нарисованные на маске, но за маской нет мозгов.