ЗМЕИНЫЙ КЛУБОК
Глава срединная.
Будто насмехаясь, ледяной ветер перевесил все уличные указатели и заслезил глаза. Как не вовремя! Ослепительно яркие фары встречных машин отпечатывались на сетчатке и долго плыли потом перед взором оледеневшими, сиюминутными образами.
Пальцы вконец заморозило - Маша еще глубже засунула руки в карманы, но ветер доставал и дотуда, проникал в мякоть под ногтями и больно кусал ни в чем не повинные кости. И угораздило в такой мороз надеть перчатки без меха! Маша завистливо покосилась на свою спутницу. Ее звали Леной, и на ее руках были огромные, чуть ли не вратарские перчатки. Лена даже руки не прятала в карманы и всем видом показывала, что ей было тепло и уютно в кожаной дубленке с меховой подкладкой и в этих чертовых перчатках. Маша же тихо сходила с ума от холода и нервно утирала нос.
То был морозный декабрь. Температурный столбик опустился до минус тридцати по Цельсию, а снега так и не было. Только изморозь на заборах и причудливые узоры на пропотевших окнах. Небо было настолько чистым, что пытливый глаз мог заметить на нем даже пыльцу туманности Андромеды (если, конечно, знал, где ее искать). Но девушкам явно было не до звезд и не до далеких галактик. Даже один брошенный взгляд на небосклон был чреват тем, что ветер мог пробраться за шарф и схватится мертвой хваткой за горло. Удовольствия мало, так что спутницы покорно смотрели себе под ноги, лишь изредка оглядываясь в поисках указателя.
Горящий экран сотового показывал пол-одиннадцатого и торопил-торопил! Полчаса и надо быть в клубе! А черт его знает, где этот ДК "Луч"! Только адрес въелся в память. И как не зло ни одного прохожего навстречу. Да и какого лешего приспичит бродить в такой поздний час!?
В это же самое время, по той же дороге, но только в обратном направлении шёл молодой человек, и на душе у него было очень скверно. Ростом невысокий, метр семьдесят, с походкой человека, которому вчера только пришили ноги, и невероятно пустыми глазами. Он постоянно поправлял дурацкую шапку и наушники от плеера, потому что в наушниках от мороза контакты покрывались инеем и всячески опровергали теорию сверхпроводимости. В голове у парня клокотала одна единственная законспирированная мысль, да и та не его. Это мысль заела там уже давно и никак не хотела покидать милое пристанище, а поэтому парень еще крепче сжимал челюсти, пучил глаза и ускорял свой нестройный шаг. Через несколько минут он в корне изменит дальнейшую жизнь девушек.
Маша на секунду остановилась подтянуть лямку гитары на плече. Лена посмотрела с укоризной на подругу, мол, чего медлишь - и так холодно, и они двинулись дальше.
Машины больше не попадались. Судя по всему, в их баках замерз бензин, и поэтому они где-то встали и не могли тронуться. Но вот, где-то впереди замаячил силуэт. Хоть бы местный - промелькнула мысль в голове у Маши. Спросим дорогу, а то уж совсем невмоготу. Когда идешь по незнакомой дороге, путь всегда длиннее кажется.
И вот расплывчатый силуэт принял вполне конкретные очертания: сначала девушкам показалось, что это просто пьяный плетется им навстречу, но в силу малой амплитуды его шатания можно было предположить, что у него просто щемит ноги, и поэтому они заплетаются.
Когда девушки сровнялись с парнем, Лена окликнула его:
- Извините пожалуйста, не подскажите как пройти на Вторую Чоботовскую аллею?
Парень встрепенулся, заметил их, сначала попытался просунуть руку между двух пуговиц на дубленке, чтобы выключить плеер, но наткнулся на застегнутую молнию. Тогда он, смутившись, резко рванул из ушей провода, но маленькие динамики не хотели вылезать из теплых ушных раковин. Наконец он извлек таки наушники, отчего шапка на его голове съехала набекрень:
- А? Чего?
На этот раз спросила Маша:
- Как пройти на Вторую Чоботовскую аллею не подскажешь?
Парень выпучил глаза и даже приоткрыл рот
- Ну там еще ДК "Луч" находится.
- Ааа.. ДК "Луч" - протянул вьюнош, напрягся, подвигал широкими челюстями, мучительно вспоминая. - Сейчас, сейчас, вспомню. А! Ладно, пойдемте со мной, сам хочу узнать. Вроде там за поворотом:.
Девушки двинулись вслед за ним. Голодный ветер завывал в ушах.
Где-то через сто метров они вышли к развилке трех дорог. Одна была продолжением автострады к Боровскому шоссе, другая - уходила куда-то вниз и терялась в непроглядном сумраке. Третья же была посветлей: над стеной, вдоль которой она тянулась, навис фонарь, освещавший дорогу красноватым светом.
- Ну, вот тут можете пройти. По той или по другой дороге. Вот по этой (он указал на темную дорогу) идите прямо и, по идее, выйдете прямо к ДК. А можете вот по этой, светлой. По ней вам придется там свернуть направо, а потом еще раз направо. Но вот по тёмной все-таки быстрее получится.
Парень перестал жестикулировать. Путь по кромешной темноте девушек не прельщал:
- Спасибо, мы, пожалуй, пойдем по светлой! Спасибо!
- Пожалуйста:.
Вьюношу окинул их блуждающим взглядом, попятился, еще раз обернулся и, наконец, пошел своей дорогой.
Путь девушек лежал мимо ржавого железного забора. Кое-где над ним нависали деревья, и можно было прочесть разные надписи мелом, которые не смыли осенние дожди. В основном, ничего интересного. Всякая пошлость, выведенная некрепкими детскими руками, отрывки из песен, и широченная, аршинными буквами фраза: "УТРО, ЗАЧЕМ!?" Никакие другие надписи не наслаивались на нее, можно сказать, даже держались на почтенном расстоянии. От всего этого веяло одиночеством и еще пущим холодом.
Фонарь потусторонне дребезжал и слегка покачивался. Девушки свернули направо.
Под ногами хрустели ледышки. Где-то впереди маячил причудливый остроконечный флигель с зажженным окном. Свет от еще одного фонаря пробивался сквозь тесно переплетенные ветви и взрезал темноту - девушки невольно пригнулись под острым лезвием лучей.
Дорога медленно сворачивала мимо покосившихся неприветливых дачек и голых яблонь. И вдруг девушки остановились - тупик. Слева находился как раз тот самый флигель. Только в его окне уже свет успели потушить. Справа было не видно ни зги: какие-то груды мусора и мрачные стволы деревьев. Девушки переглянулись: справа не было видно никакой дороги, впереди же маячила пустота. Вдруг Лена заметила ступеньки, ведущие куда-то вниз. Маша опасливо взглянула туда: разухабистые перила и скорченные ступени, наверняка покрытые льдом. Делать нечего. Подруги, вцепившись в поручни и держась друг за дружку, осторожно переступая, чтобы не поскользнуться, двинулись вниз, скрипя подошвами зимних ботинок.
Через полминуты раздался какой-то ухающий звук, всхлип, всплеск. И вновь тишина:.
Глава разъяснительная
Дерюгин был из тех людей, которых лучше всего убивать еще в младенчестве, будто котят. Чудовищно ненужный человек. Даже на тёмной, узкой дороге водитель-лихач не стал бы разбираться, попадись ему навстречу с одной стороны - Дерюгин, а с другой - серийный убийца. Переехал бы Дерюгина и не остановился. Вроде бы, человек как человек: подмосковная прописка в паспорте, какая-то работёнка имеется, образование среднее, полное. Правда в армию не взяли - сирота всё-таки, сестру кормит. Сестре недавно исполнилось четырнадцать лет, а она уже зарабатывает себе на жизнь в публичном доме. Так что еще вопрос, кто кого кормит. Дерюгин гордился, что сам посоветовал сестре податься в проститутки. Девчушка, кажется, только рада.
Дерюгин, сам того не замечая, рос в центр земли. В этом состоял весь смысл его неказистой жизни. За это его ненавидели, игнорировали и били. Когда сестра изредка наведывалась домой, она частенько заставала Дерюгина плачущим в уголочке. Он тогда казался таким тщедушным, маленьким, несчастным, что сестре просто ничего не оставалось: даже она, прожжённая всеми моряцкими шарфами, становилась мягкой и доброй - утешала непутёвого брата.
Так и жили вдвоём. Сестра-кормилица и брат меланхолик. Потом сестра уехала на заработки в Европу и там сгинула. Может, продали её в рабство, может, прирезали. Одной русской бабёнкой меньше, одной больше. Кому какое дело!
С такими гнетущими мыслями Дерюгин плёлся по неадекватному тротуару в сторону понятного перекрёстка. Зачем он шёл и куда - он не помнил, не знал, да и не мог знать. Просто шёл, топча своими ненужными ботинками бахрому Божьей землицы.
Вдруг Дерюгин полез зачем-то в карман, пошарил раз, пошарил два, удивленно вывернул его наизнанку. Карман был пуст. Что за черт! Дерюгин с дрожью ощупал подкладку, ошарашено огляделся. "Я пропал!" - молвил он - "Потерял!" В отчаянии, всхлипывая, он присел на корточки и закрыл лицо руками.
Что же он потерял? Ключи от дома? Документы, кошелек?
Так Дерюгин потерял себя.
***
Грустное зрелище заброшенного отчего дома: ржавая ограда с погнутыми стилизованными копьями, безликие петли от некогда скрипящей калитки. Поросшие сорняками, крошащиеся вазоны, с которых неумолимо отшелушивается краска. Сад мрачен, в нем еще при жизни родителей не росло плодовых деревьев, но тогда трава была хотя бы подровнена, а скорченные дубы у основания - покрыты приветливой белой известкой.
Собственно дом: высокие, пока еще крепкие кирпичные стены; фальшивый, без украшений фронтон, грустно нависший над землею и лишенный колоннады. Окна зияют пустотой, переборки порушены, крыша обвалилась. Если входишь внутрь - небывалое зрелище: прямо под ногами проложена тепломагистраль, и там где земля свободна от кромешных залежей кирпичей, растет осока. Даже зимой, когда она высыхает, над ней кружат распаренные комары и осы. Они назойливо жужжат, заявляя свои права на владение домом, и могут гневно цапнуть, если зазеваешься, разглядывая голые, облезлые стены, мучительно вспоминая, где здесь была гостиная, а где спальня.
Глава скрупулезная
У Маши был в детстве настоящий заводной патефон. Правда, маленький. Родители покупали для дочери голубенькие односторонние пластинки со сказками и детскими песнями, и Маша изредка их слушала, задумчиво сидя на потрепанном ковре, слегка покачиваясь и сжав коленями подушку. Кому-то со стороны, наверное, показалось бы, что она медитирует. Еще Маша иногда доставала из четырнадцатого тома Большой Советской энциклопедии (Куна-Ломами) пластинку с записями речей Владимира Ильича Ленина и по несколько раз прокручивала ее. Девочку всегда смешил искаженный дурной записью и поэтому картавый, охриплый голос. Она, естественно, ничего не понимала из того, что говорил вождь, но, несмотря на это, речи захватывала ее каким-то странным вихрем - голова кружилась, мысли начинали водить искристые хороводы, а слова, произносимые Лениным, выстраивались в несусветный калейдоскоп лучистых осколков. Завороженная, Маша вставляла пластинку назад в мягкую обложку из бумаги и задумывалась о чем-то своем, детском и непонятном. Мысли ее были окрашены в цвет умбры.
Еще в детстве Маша подолгу любила стоять у распахнутого настежь окна и с интересом наблюдать с двенадцатого этажа за крохотными, смешными, вполне себе брейгелевскими человечками.
***
-А ну-ка, мужики, давайте! На три-четыре! Ухватились? Раз-два-три - взяли! Веселее, не прогибаться сзади! Потей веселей, потей! Сознательно потей! Куда наваливаешь! Не видишь, остальные не поспевают!? Двумя руками держись - не перевешивай! Через пятьдесят метров передохнем:.
Дерюгин сидел на завалинке и озлобленно кусал матнокаш, глядючи, как граждане строительной национальности таскали бревна.
Зрелище было не особо увлекательным, и Дерюгин будто назло самому себе пялили глаза на этих работящих, но усталых и измученных людей.
Дерюгину было без малого тридцать шесть лет. Загорелый, с блестящим, лысым черепом и глубоко въевшейся в ранние морщины грязью. На слегка вздернутый, ширококрылый, но не мясистый нос был наклеен зеленый пластырь. Чудовищно обкусанные губы шелушились спелой мякотью и жутко саднили, когда на них попадали хлебные крошки. Поэтому Дерюгин очень широко раскрывал рот, обнажая нестройный ряд зеленовато-желтых зубов, будто корча глянцевую улыбку, и так, предельно осторожно кусал хлеб.
В глазах Дерюгина царил ужас и мрак.
- Понесли-понесли-понесли! Пальцы устали!? Ничего! Веселей, мужики! Еще не так много стволов осталось. Еще два бревна и курим. Активнее, не расслабляться! Алексей, не кряхти! Не баба старая! Лучше песенку нашу, бурлацкую за-апевай!
Навались!
Капризный месяц
Заплутался под ногами!
Навались! Затянем песню
И натужимся руками!
Навались! Поганый сумрак
Оступился перед нами!
Навались! И прям спросонок
Бревна мужики таска-али!
А ну, веселей, братцы! Не тужить! Раз два взяли!
Дерюгин хотел куда-нибудь спрятаться, испариться - только б не видеть этих здоровых, крепких людей. Он боялся их силы, их напора, их дьявольски неистощимой энергии. Дерюгин не мог работать как они - просто не мог. Он боялся надорваться и устать. Он не хотел потеть и пачкать рубаху. Быть может, где-то в глубине своей промозглой души он и хотел трудиться, и сейчас бы встал и вот так вот сказал мужикам: "Давайте подсоблю!" Но что-то мешало. И Дерюгин кусал кровоточащие губы вперемешку с матнокашем и все ниже и глубже погружался в бездонную пропасть непонятного ужаса.
***
По квартире гуляли вихри рыхлой, холодной злости, забирались за картины, грызли веревки, на которых они висели - картины падали, вмиг замерзали, падали и рассыпались на тысячи осколков. Маша брала особенно острые кусочки и пыталась перерезать ими вены - не судьба, мягкая кожа хвастливо прогибалась и вычурно белела. Маша вскрывала старые, запекшиеся раны острой, крестовой отверткой, но телесного цвета гной их тут же залеплял.
Фрамуга муторно и обреченно скрипела, пытаясь напомнить: он придет, придет! Верь - и он придет. И Маша верила, хотя и приходилось тяжко. Она мяла белые комочки кошачьей шерсти в руках и ждала. Ожидание ее отражалось в зеркально-синих стенах и белом потолке, но вязкий елей слез запечатывал глаза сургучом и настойчиво бурчал: усни. Маша не сдавалась и ногтями соскребала слезы, нервно терла переносицу.
И тут кто-то постучался в дверь- Маша вскочила с кресла, ринулась в прихожую, снесла по дороге фикус на табуретке. Всем телом налетела на дверь, чуть ли не зубами вырвала цепочку, отперла щеколду, дверь на себя - никого! Маша опустила глаза - об ее ноги терся белый кот Пушок. Это скребся в дверь. Никто не стучал. Маша взяла кота на руки, захлопнула дверь и удалилась в гнетущую синеву комнат.
***
И вот Маша стоит одна посредине тротуара. Мимо проходят люди с невидящими глазами, толкают ее, не замечая. Маша не отходит. Ей решительно все равно!
Может, хоть вон тот прохожий ей улыбнется? И точно!
Не проходит мимо, останавливается, поворачивается к ней лицом. Улыбается, ловит ее ладони, приближается лицом и целует. Потом, заметив то ли сережки в ушах, то ли кого-то или чего-то позади нее, остолбенело одергивается, смотрит внимательно на лицо, выпускает ее руки, глупо извиняется, мол ошибся, и, придерживая шляпу, поспешно убегает прочь. Маша долго смотрит ему вслед. В голове ни единой мысли. Опускает глаза - пупырчатый, пыльный асфальт. Что это было?
Глава, повествующая о приближении холодов
Тихо посвистывал пьяный Мороз, разливая красное вино по иссиня чистому снегу. Ночка-колдунья взбудоражено следила за ним, осторожно отбегала от его холодных боков и пьяных сапожек. Мороз уже ничего не соображал, его крюкастые руки вертелись будто мельницы, а спутанная борода застревала в рукавицах. Эх, хорошо!
Ночка не успела увернуться, и красные брызги ошпарили ей спину! Мороз захохотал и, чуть не надорвавшись, с трудом удержался на ногах. А ночке-колдунье было не до смеха - ледяные капли просочились в ее лелеянное, смуглое тело. Ночка чихнула раз, чихнула два. И простудилась. Мороз подкинул ее на руках, достал прищепку из широких штанин и повесил ее на бельевой веревке, посушится. "Глупый, глупый Мороз, - причитала ночка, медленно испуская дух - я сейчас превращусь в льдышку, а ему все равно:." Морозу и правда было все равно. Он пошел дальше пронзительно свистеть, забыв про умирающую Ночку.
Из-за горизонта украдкой выглянуло пронзительное Солнышко - ушла Ночка? Вроде не видно нигде! И вот один лучик упал на покрытую снегом землю, второй. Нет ночки. Солнышко осмелело и покатилось над горизонтом, освещая спящие деревья, поломанные заборы, и самую малость согревая просыпающихся сеничек.
Вырастет новый хмель, зажгутся ожившие сердца, и засияет ясное солнце. Это всего лишь зима:.
Глава несколько углубляющаяся
Назойливая сутолока, чье-то чужое, неприятное плечо упирается в бок. Тяжело дышать. Воют и хнычут подземные версты метро, зубы коченеют, и старые бабы причитают по каким-то своим, бабским поводам.
Маша прислонилась к двери с надписью на стекле "не прислонятся". Лена встала напротив нее и смотрела в окно, Маша - в спины стоящих за Леной. Приходилось выкручивать руку при каждом резком торможении - а "петуха" машинист давал уж больно часто, видать, кто-то впереди сбился с графика и перед их поездом постоянно горит желтый, а то и красный светофор. Именно светофор! Семафор - это на надземных железных дорогах, да и там уже этот термин не используют много лет. Светофор - вернее.
Помпезная архитектура пока еще чистых, не до конца захламленных рекламой станций, длинные кишки переходов, попрошайки и немытые, бомжеватые личности. Спящая бабушка за эскалаторным пультом.
"Станция Киевская. Конечная. Поезд дальше не идет - просьба освободить вагоны." И параноидальное: "Не забывайте ваши вещи в вагонах поезда!"
На эскалаторе Маша не смотрела на тусклые лики рекламных щитов: лица людей едущих ей навстречу казались куда интересней и значительней: толстая мамаша с ребенком, у ребенка надменно вздернута нижняя губа, а варежка болтается вокруг тоненького запястья. Стайка школьниц в шутовских шапочках - о чем-то громко смеются и мешают проходить по левому краю спешащим людям. Гнилой старик в нахлобученной ушанке и глазами раздавленного сома. Длиннющая вереница, целый эскалатор дураковатых уродцев. Маша постоянно переставляла руку на убегающей ленте поручня. Краткий экскурс на улицу (девять часов вечера - там уже темно) и в кассы. Оттуда через узкие створки турникетов - на заснеженный перрон и в теплое нутро электрички.
Заняли место с края - в окне так и так ничего не видать. Лена пристроила одетую в толстый чехол гитару и стала рассказывать какие-то мутные истории, снулые обрывки снов. Снилось ей, будто Машу похитили какие-то гнойные ваххабиты и собрались увезти на самолете в какие-то там эмираты. А Лена, мол, их нашла и сказала, что Машу не отпустит. Пусть уж лучше ее берут вместе с ней. А расстаться с ней она не в силах. Бородатые ваххабиты согласились, запаковали их обоих в чемоданы и пустили в багаж самолета. Какая-то вот такая муть - ничего не понято. Маша медленно засыпала и вместе с окружающей действительностью в ее глазах, медленно поплыл и занесенный снегом перрон - электричка медленно виляла по лабиринтам стрелок, пока, наконец, не выбралась на прямую магистраль. Стук колес и гул моторов хорошо вписался в сон.
***
Пять минут кончаются. Вечность начинается. Отражением в зеркале заднего вида.
***
Красный нос неприятно саднил. Дерюгин уткнул его в шершавый ворот телогрейки. Беззвучно шевеля губами, он ногою ковырял лопнувшую батарею отопления, сбивал желтоватые сосульки. Железные кусочки от потревоженного холодом радиатора валялись под ногами и терпеливо ждали веника. Но Дерюгин не спешил их выметать - ему вообще некуда было спешить. Он смотрел в пустое окно, за которым в синеватой темноте спорадически мигал кремовым светом и покачивался потерявшийся, одинокий фонарь.
Но окно медленно заволакивало льдом; с подоконника закапали первые сосульки.
Дерюгин задыхался от холода, но все-таки судорожно хватался легкими за морозный воздух.
Он впервые за всю жизнь испугался, что его кто-нибудь увидит таким жалким, таким беспомощным. Дерюгин пересел на кровать, вырвал одеяло и уткнулся в него лицом. Одеяло было холодным и тяжелым, мрачным и смертельно больным. Дерюгин вдавил голову в ее каменную мякоть, остервенело вцепился ногтями в простыню. Ледяной холод не стихал, залетал в уши и морозил мозг. Легкие удивленно зашелестели на холостом ходу, требуя тяжелого сырья морозного воздуха. Но душа Дерюгина уже медленно улетала в какие-то неприступные выси - бессвязные, глупые мысли остались на холодной земле.
Глава неположительная
Её нос теребило свистящее воспоминание от сивушного запаха. Отчего? Почему? Может от алкоголиков, что стояли рядом в метро? Или от той страшной женщины с распухшим, красным носом, что не нарочно, правда, но дыхнула на неё в автобусе. Ну вот. Расстроилась. Теперь ей кажется, что именно из-за этого пустяка, вся жизнь её теперь полетит кувырком: не сможет она так же спокойно, как и раньше, разговаривать, читать книги, смеяться и любить. Где-то в подсознании, а может, просто в ворсинках ноздрей поселился навечно этот гнусный запах и теперь зовет, куда-то торопит:.
***
По неотапливаемым подземным переходам ветер гонит едкую порошицу. Люди месят едкую жижу из грязи и снега, медленно плетутся мимо лавочек и лотков с мягкими игрушками: овцы, голубые овцы, розовые овцы, белые овцы. Есть даже сакрально-черные, элитные овцы. Лоток с дурацкими, бульварными книжонками стыдливо прикрыт пледом - продавец куда-то удалился. Как всегда чумазый мальчонка-кавказец торгует лимонами. Праздничное настроение.
К стенам прижимаются молчаливые староверы. Люди шарахаются от них - будто бы красная подушечка в руках одного из старцев может опуститься на лицо зазевавшегося прохожего. Наивные! - красная подушечка - только для своих. Кто не заморит себя суровым постом, не кинет опостылевшее тело в жаркие языки гари - для того и предназначена красная подушечка. Всякому такому староверу рано или поздно объявят час - ему и бояться, сомневаться не надо будет. Красная подушечка задушит, обережет и навсегда спасёт.
Старообрядцы не просят милостыни - они не признают денег, страшатся даже брать их в руки. Просто стоят. Греются. А может, их обещали вывести в пустынь, да так и забыли. Вот и маются староверы, в ожидании автобуса, который никогда не придёт. А как бы хорошо коли приехал - мерзко смотреть на всех этих москвичей, слуг антихристовых! Пропащие люди:
Исподлобья смотрят на них старцы. Маша подошла к одному из них - тот и бровью не повёл. Маша долго любовалась голубым, слегка слезящимся глазом старика. Потом втиснула меж ресниц монетку. Старец так и остался стоять, с воткнутым в глаз пятаком.
Лена укоризненно посмотрела на подругу - чего шалишь!
И вдруг налетели ваххабиты - пронеслись огненным вихрем через всю толпу, разбили черепа староверам (те благодарно выдохнули) и схватили Лену, облепили со всех сторон, скрутили, связали, закинули на плечи и шустро понесли. Маша взвизгнула и побежала из догонять, растоптала кадыки спящим бультерьерам, разбила гитару, подожгла староверов и встала на пути у ваххабитов - не пущу!!! Мерзкие, прокуренные арабы презрительно хмыкнули, поставили Лену на ноги, разостлали персидские ковры, уселись, закурили кальян. Начали переговоры.
"Чего ж тебе надобно, девочка?"
"Немедленно отпустите мою подругу!"
"Не отпустим - мы ее в заложницы взяли."
"Я её не отпущу! Возьмите в заложницы и меня!"
"Девочка, зачем ты нам нужна. Твою подругу мы продадим за пять тысяч, а ты
навряд ли кого-то заинтересуешь. Разве что в качестве дешёвой служки."
"Ну пожалуйста!"
"Девочка, у нас мало мест в самолёте. Хочешь - полетай, но мы тебя сдадим в
багаж. Твою подругу пошлём в чемодане, а тебя - без чемодана. Согласна?"
"Да!"
"Ну, пошли."
Маша поплелась за мелкими ваххабитами. Мал мала меньше, и мул мулы мельше. Ваххабиты сели в микроавтобус, затолкали Лену в двигательный отсек, а Машу за руку привязали к бамперу - чтоб не отставала.
Десять километров напряженного бега, и мы уже в аэропорту. В зале ожидания арабы старательно упаковали Лену в чемодан. Долго играли в подкидного и читали Коран. Когда объявили рейс, они встрепенулись и помчались к таможенному контролю. Взвесили чемодан с Леной, взвесили Машу. Тяжёлые русские девки. Пришлось заплатить за лишний вес.
Маше на щеку наклеили талон и вслед за чемоданом с Леной отправили в пасть транспортира.
Было больно - Маша терпела. Элеваторы, ленты, жгучие тычки направляющих штырей. Потом выехали в зал потаённой таможни. Люди в форме и петушиных масках вскрывали чемоданы, рюкзаки и сумки, проверяли, ворошили, шептались. Собачки искали героин и золото. Чемодан с Леной вскрыли, потом вскрыли саму Лену, пошарили по девственным внутренностям. Скальпелями долго елозили по черепу, внутри бедер, грудной клетки. Ничего не нашли. Чемодан с распотрошенной и, наверное, уже мертвой Леной поехал дальше. Маша в ужасе смотрела на процедуру. Ей было до слёз обидно и жаль подругу. Но она стойко держалась и, пытаясь не выдать себя, сжимала зубы. Только бы не крикнуть теперь! Таможенники почему-то только ее раздели, пощекотали между пальцев, поковырялись у нее в носу и отпустили с богом.
Из таможенного зала Маша попала в сортировочный. Цепкие лапы робота просканировали бирку на чемодане с останками Лены и подняли в воздух. Чемодан внезапно открылся, и оттуда всё посыпалось - руки, ноги, скукожившийся до размера яблока череп с волосами. Маша билась в истерике (теперь можно - кругом одни роботы), но ничего не могла поделать. Робот присосался к её щеке, прокомпостировал (было немножко больно, зато бесплатный пирсинг) и, словно щенка, потащил куда-то, держа за шею.
Маша очнулась уже в самолёте. Шея болела, из щеки текла кровь. Голое тело стыло в багажном отсеке среди метаструктуральных контекстов.
Было темно. Маша ничего не видела. Лишь руки ощущали холод стальных переборок и мякоть чемоданов (Лена умерла!!!)
Самолет еще не взлетел. Двигатели, будто играя, ревели на рулежных дорожках. Взревут - затихнут, взревут - затихнут. Казалось, этому не будет конца. Будет! Как-то неожиданно двигатели не затихли, Машу вдавило в стенку. Самолёт взлетел, держа курс в арабески, метя в персидские ковры.
Глава повествующая
Две змеи сплетаются в яростный клубок. Две гадюки. День медленно увеличивается.
День и ночь - раз гадюка, два гадюка. Безумный танец, сопровождаемый липким шипением и нескончаемой свирепостью. Но день все же медленно, но верно одерживал верх.
А однажды несмышленый мальчик, увидев этот змеиный танец, ужаснувшись, вдарил по нему длинной полкой. Змеи поочередно вонзились ядовитыми зубами в дерево и уползли в разные стороны.
Чем сия притча заканчивается - неясно.
К чему она вообще?
***
Придыхания - я слышу придыхания!
***
"Иванычу" Малыгину было за пятьдесят: среди седых волос тут и там попадались черные - еще держащиеся за прошедшие годы, невыносимо сухие и даже немного пошлые. Будто рога у женатого мужика. Одно время он стеснялся своей ранней (появившейся в 35 лет) седины, а теперь от всей души желал, чтобы она целиком заволокла его стареющий череп. Абсолютно справедливое желание.
В молодости он был писателем на вольных хлебах. Причем, не агэшником - печатали и в советских журналах. От агэшников шугался, а маститых литераторов с дачами - презирал. Был высоких моральных устоев - женщин святил и никогда за ними не волочился. Платонист - его подтрунивали знакомые. Ага. Платонист. Скорее, заядлый врун, мелкая крыса с талантом писать штампованным языком. Никто его толком не знал, да и сам он заводить знакомства ни с кем особенно и не хотел.
Но жизнь медленно стекла в какую-то канаву. Предстательная железа тревожно пищала в перерывах между запоями. Спустя двадцать лет, он, с трудом выскоблив себе уголок-койку в тесной, сырой общажке-ночлежке, ничуть не чурался, когда сосед приводил с собой бабенку и шептал ему, полусонному, на ухо: "Мы тут, того: позанимаемся? Иваныч, ты не в обиде?" А Иванычу уже было не до обид. И хруст пружин на соседней койке он не воспринимал. И ничего уже не писал. Потом каким-то чудесным образом оклемался, стал жить-поживать один в теплой однокомнатной квартирке на первом этаже в Выхино. Даже деньги были на еду, на одежду. Непонятно, откуда он их вытрясал. Да и вообще непонятный тип был - косноязычный, спившийся "философ" - таких еще и поискать надо!
Дерюгин приходился ему племянником. Изредка он заваливался дяде в гости, и тогда они молча вдвоем сидели на кухне, пили водку. Иногда Малыгин, вдруг вспоминая разницу в возрасте, начинал племянника учить, но из-за своего корявого языка осекался и заедал неудачу ириской (или что еще под руку попадется). Дерюгин сам не до конца понимал, зачем он приходит к Малыгину. Ничего не обретая для себя из поучений своего непонятного дяди (именно таким его все и называли - "Непонятный"), он, наверное, заходил к нему лишь ради водки и хоть какого-то родного существа. Может, по глупости, завидовал его дурацкой (но все же свершившейся) судьбе. Дубина стоеросовая. Малыгин долго сморкался в опустевший стакан и смотрел мутным взглядом на племянника: "Ты такой же как я, куда ты денешься. Сирота казанская, один я у тебя остался. Папка с мамкой в Израиль подалися (лгал, скотина - отца засосало в фрезерный станок, а мать повесилась после этого). Да, племя молодое, необузданное. Пропал! Молодой, а еще, то есть уже, пропал. Ииих"
Дерюгин слушал его сипящую речь, молча почесывая усталые фурункулы на шее. "Племя молодое, пропащи-и-и-ие."
Дерюгин не перебивал дядю. Но и не слушал - его мелкие, зубастенькие мысли порхали где-то далеко, куда даже грозные архангелы боятся поднимать свои окованные перьями телеса. Пока непонятный дядя нудел, зычно сморкался в ротовой платок, Дерюгин искал себя. Поиск захватил всё его существование, всю его ничтожную душу, проданную дьяволу на три не взысканных поколения вперед.
Глава изначальная плюс немного
Кто-то сверлил остервенело железо тупым сверлом. Зубы медленно цепенели, и от содрогания внутренностей хотелось скоррелироваться с унитазом. Справа на журнальный столик капал дождик с потолка. Из ковра росла психоделическая травка с совокупляющимися цветами. Маша устала от этой каменной рафинированности норманнского пространства комнаты. Она вставила кассету "Банду четырех" в плеер и пошла на все четыре стороны.
Все дороги вели к вокзалам и аэропорту. Маша не пошла туда, она выбрала порванное платье бездорожья. Семимильными шагами она горделиво выстукивала мифологии и древности из угрюмой, туманной землицы. Мимо проплывали остывшие голоса, злобные гансы, каменные бабины, газопроводные трубы и топки мириадов Майданеков. Все это, наверное, уместилось бы на дне водочной рюмки.
Над Машой предрассветно летал Карлсон и закрывал своим тельцем звезды. Маша плевалась в него мухобойками и щелочными веслами. Карлсон укорачивался и плюшево сводил с ума своим вентилятором-узурпатором гнобарария. Карлсон был абсолютом воли, образом террора, радугой спинов всех атомов мира. Если бы он не был карликом, Маша непременно женилась на нем. А Карлсон взаимно вышел замуж. Маше очень нравились его эрогенные подтяжки. Карлсон - это детский праздник.
Но вдруг небо лягнуло Церерой и Семелой - потек нещадный ливень. Стало не до Карлсона - тот промок до нитки, бумажный пропеллер распух и Карлсон, словно памятник Ленину, оптимистично утонул в Днестре.
Маша заприметила одинокую церковь на горизонте и шмыгнула туда.
***
Церковь уже была по щиколотку затоплена водой. Из-за стен доносились гулкие, выпуклые раскаты грома. Вокруг царил полумрак. Казалось, темнота сочилась даже из узеньких окон и свирепых лампадок. Иконостас поблек, грязная вода облизывала босые ноги, исходя рябью при каждом разряде молнии. Маша тихо стояла с непокрытой головой и наблюдала, как дьячок, кряхтя, отжимал в ведро тряпку, пропитанную коричневой жидкостью. Дьячок не замечал девушку: лишь изредка поднимал глаза к куполу, то ли молясь, то ли пытаясь отдышаться, и вновь напрягал свои хилые руки, макал свою длинную бороду в напряженной воде. На лице дьяка было написано отчаянье. Он боялся даже оглядеться вокруг, а если бы огляделся - наверняка сошел бы с ума! Ведь вода все прибывала!
Дьячок опрокинул ведро, отбросил тряпку и вскочил. Маша отступила еще ближе к стене, боясь, что он ее обнаружит. Но дьяк, громко шлепая по воде, подбежал к иконостасу и рухнул перед ним на колени - начал молиться. Его ряса промокла до нитки, волосы прилипли к щекам. Маша не слышала слов молитвы, но явственно видела, как он отбивал поклоны, касаясь лбом воды, вновь вздымал руки к священным ликам, крестился, целовал нагрудный крест.
Но буря не стихала.
Дьяк встал с колен, развернулся и оперся руками на алтарь. И тут он заметил девушку и направился в ее сторону. Маша испугалась и даже хотела побежать, но ноги замерзли в воде и отказывались повиноваться. Дьяк же подошел к ней почти вплотную. Маша разглядела его лицо: полубезумные, сверкающие глаза, тонкий, прямой нос, лоб совсем без морщин. Он взглянул на ее лицо невидящим взглядом и спросил:
- Крещена ли ты, дочь моя?
Звуки его голоса еле долетали до Маши сквозь клокочущие раскаты.
- Нет:
Дьякон, будто не расслышал ответа, молча смотрел на нее, а потом заговорил, но уже громче:
-
Слышишь? Грохочет все кругом. И струи воды колотятся в стены. Иконостас
сейчас зальет водой. И слава Богу! Давеча мертвые пастыри причащали живых
мертвецов. Теперь этого гнусного обмана не будет. Не будет. Вода все затопила.
Раньше она таилась, елеем в зенках икон. А тут распоясалась и потекла.
Видно, на то воля Божья.
Зря ты, дочь моя, с непокрытой головой стоишь. Я не о том, что перед Господом
женщина должна голову прикрывать, а о том, что простудиться можешь.
- Вы меня выгоняете?
- Ты должна уйти. Церковь рушится! Чувствуешь, вода подмыла фундамент, и пол колышется? Сейчас все рухнет. Уходи. Пока не поздно, уходи!
- А вы? Вы останетесь здесь? - все закружилось в ее голове. Дьяк развернулся и пошел к алтарю. Маша ошалело посмотрела ему вслед. Небывало сильный разряд молнии сверкнул сквозь окно: Маша на мгновенье увидела сутулую спину дьяка, всклокоченные волосы и пустые глаза Богоматери на иконе.
Девушка кинулась вон из церкви. Ледяная вода пыталась остановить ее, но ноги во всю прыть летели над бурлящей поверхностью. Маша будто ошпаренная вылетела под дождь. Холодный воздух ударил ей в лицо. Весь небосклон был исчерчен мимолетными всполохами молний - они то исчезали, то появлялись снова, изломанные, яркие. Стоял невыносимый гул.
Маша, наконец, скинула с себя сандалии, взяла их в руки и побежала по заболоченному полю.
Дождь лил как из ведра, одежда разбухла на ней, стала тяжелой и холодной. Дождевая вода не мыла, а наоборот, пачкала и втаптывала в грязь. Отбежав метров на сто, Маша оглянулась: черная церковь одиноко возвышалась над полем. Может быть, ей это показалось, но на колокольне она увидела силуэт, даже расслышала звуки колокола.
Вдруг ослепительно ярко сверкнула молния. Церковь на мгновение озарилась неземным, белёсым цветом. Молния ударила прямо в крест на колокольне. Маша пошатнулась и упала на мокрую землю. А когда она очнулась от удара, привстала, церкви уже не было. В рот летели холодные капли дождя. Черное небо секли молнии. Бежать было некуда. Маша опустилась на колени, закрыла лицо измазанными в земле руками и заплакала.
***
Тихая пастораль. Густая опушка леса, резко обрывающаяся и переходящая в бескрайнее поле. Редкие, куцые барашки облаков на ослепительно голубом небе. Солнце в зените, но все равно прохладно - дует ветер.
Маша не раздевалась, обсохла и так - типичная шаманская практика - купание зимой в реке в одежде и путем внутреннего жара - тапас - высушивание одежды на берегу теплом своего тела. Туфли она, правда, где-то потеряла - ищи-свищи теперь; брюки извазюканы черной землей, блузка топорщится и настойчиво обнажает живот. Маша пристроилась под сенью молодых ивок - там не почти не дует ветер, только рядом ползают смущенные ее присутствием муравьи. Но они, слава богу, не кусаются: подбегут, пошарят, пощупают усиками и отправятся дальше по своим делам.
За спиной у Маши разворачивался бескрайний, нетронутый лес - туда даже и соваться не хочется: наверняка там водятся волки, медведи и кабаны. По высоченным деревьям прыгают лихие белки, а под ногами ломаются шляпки съедобных грибов и чавкает раздавленная голубика. За листвой же виднеется бескрайнее поле. Взглядом не объять. Маша не хотела никуда идти: бездумно завязывала узелки на травинках и наслаждалась чириканьем воробьев. Хорошо на опушке леса! Вроде и от ветров полевых закрыта, и от зол лесных сбережена! Лес и поле. И середка между ними. Маша только посмеивалась своим странным прозрениям и любовалась переливами серебристой листвы.
Глава продолжающая
Было незабываемое, душное лето. Дутые бобыли приезжали в деревню из загазованных городов и, вспоминая труд своих дедов и прадедов, брались за мотыги и косы, тем самым облагораживали себя, свою ничтожную душу. И вправду - сидишь в кабинете весь год, плюёшь в застывший суглинок потолка, а тут - воля, раздолье, поле, лес, река, круговая порука. Или торгуешь на рынке вторсырьём, протухшей сметаной и червивыми ананасами - а здесь яблочки поспевают, огуречики свеженькие. Хорошо мужикам на природе. А если мужик не бобыль - то баба его наверняка утащит к маме в Нижний Тагил или на юга. Таких жён, что благодарно бы поехали вместе с мужем в деревню - днем с огнём нынче не сыщешь!
Поэтому мужики так внимательно и оценивающе поглядывали на Машу. А та идёт, ничего не замечает - юбка до колен, просторная, сарафанчик на голое тело, укороченный. А в руке - топорик. Небольшой - мясо разделывать. Чтоб мужики не приставали. А то надругаются и убьют. Ладно, если бы не убили. Так ведь непременно убьют. Маша уже двух "пастушков" тюкнула. Одного по жирной, несъедобной харе, а другого - по темечку. Кровь уже на топорике застыла, не капает.
Бобыли, они вообще весёлые. В деревнях живут теперь старики да старухи одни. А эти за них сами, добровольно пашут. Нет, чтобы весь отпуск проваляться на скрипучем диване, телевизор посмотреть без звука! Даже если и родственники в деревне умерли, едут в первое попавшееся село и там вкалывают. А старики - глядят, не нарадуются. Молодежь!
Мужики скидываются, покупают снегобрызгалку - такой морозильник сильный: в него воду заливаешь, а оттуда снег сыпется. Это штуковина дорогая, её на горнолыжных курортах в Арабских Эмиратах ставят, чтоб и шейхам было, где на лыжах покататься. Даже если поддержанную такую штуковину купить, все равно денег много потребуется. Если кто новый в деревню приезжает на лето - с него тоже требуют денег. Делись! Вещь нужная!
А как же! Снегобрызгалка поработает часок - и поле в снегу! Оно ж полезно! Особенно если на ночь оставлять. Дождей нет (весь воздух реагентами засорили), а снег - он и плотней, и питательнее. Посеешь в июле пшеницу, на неделю снег насыпаешь, так чтоб тот таял потихоньку, а всего через месяц - готов урожай! Колосья какие! Семена набухшие, стебли богатырские, высокие!
Как раз в такое время Маша и шла через поле, блестя своими опрятными коленками. Мужики переставали пахать снег и обращали на неё свои похотливые взоры. Но круговая порука не давала им отлучится от работы - трудись, снег-человек, трудись! Не тай перед бабой!
Озорно поблёскивал на солнце машин топорик.
Глава срединная плюс один
Дерюгин любил смотреть телевизор. Дома у него телевизора, конечно, не было, но он находил телевизоры на витринах магазинов и смотрел их. Или же приходил в гости, запирал хозяев в ванной кухне, высунув язык бежал в гостиную, щёлкал пультом, еле унимая слюни, впивался взглядом в мельтешение разноцветных точечек на экране. Когда же точки складывались в радужный узор, фигурку, человечка, примордиального диктора, Дерюгин успокаивался, садился в кресло и подолгу разговаривал с телевизором. Его это не то чтобы успокаивало, но зато придавало толику сил и жизненной энергии.
***
Маша очнулась вся в сосульках. Сосульки свисали с волос, с ресниц, белыми наплывами растекались по зудящей коже. Куртка куда-то запропастилась. Свитер на Маше был изодран в клочья, джинсы превратились в месиво из непонятной бахромы. Впрочем, не это было странным - вокруг Маши не было ничего. Ни света, ни тьмы. Ни стен, ни зеркал. Ни когтей аватаров, ни криков валькирий. Вокруг была пустота и тишина. А Маша, одетая в карнавальный костюм девушки, трогательно оказавшейся на необитаемом острове, повисла в этой пустоте. Совсем одна, без малейшего понятия как она тут очутилась и что делать дальше. Стройный ассоциативный ряд прерывался на тёмных ступеньках. Может, она вместе с Леной упала с моста? Случайно, не нарочно, в темноте? Ведь так тоже бывает:. Кстати, где Лена?
Маша соскоблила поломанными ногтями сосульки с тела и тяжело задумалась. Так задумалась, что умерла б, наверное, - не заметила. Но вдруг окружающая реальность спохватилась и нарисовала комнату для Маши.
Вот это совсем другое дело! А то пустота какая-то непонятная! Какой от неё прок? А вот комната, пускай и незнакомая, исполненная в жутких синюшных тонах - это еще куда ни шло! Маша заглянула в бельевой шкаф, переоделась, осмотрела квартиру: вся мебель синяя, все обои синие. Окна замалёваны синей краской. Или это мороз такой, что аж синим бьёт? Маша брякнулась в кресло и настойчиво стала ждать принца, который бы ей все объяснил по порядку. Самой лень что-либо узнавать, не девичье это дело. Маша сняла со стены восьмиструнную гитару и стала играть.
Отважно наступили сумерки.
Глава изначальная
Петелька гуляла восвояси по синему свитеру. Шило реи в вареве, потчевала сладким пойлом, поднималась солнцем, гарцевала морским коньком. И все в ее руках. Портниха - шитница. Шиитница. Странные мысли хлюпали в носу, а юркие пальцы все быстрее повторяли заученные движения. Свитер будет сшит. Сшиит. Сшит шиит на радость веку. Спит масон на радость маятнику Умберто Фуко. Какая, однако, забавная петелька!
Отчего-то вспоминался глупый анекдот о ПИфагорейце, убитом подельниками за разглашение тайны иррациональности числа "ПИ"
Дерюгин только что выкинул в мусоропровод христианского младенца.
Маша улыбалась эбонитовому потолку, ласкала взглядом рухлядь на подоконнике, трогала кончиком язычка расписную матрёшку на полочке. Всё ей было ново и абсолютно. Будто каждая мельчайшая песчинка, пуговка стала огромной, безумно красивой и во все капельки понятной. Маша часами могла смотреть на разводы фальшивых деревянных колец, покрывающих ДСПшную столешницу. Каждая петелька в свитере становилась объектом пристального внимания: Маша дотошно разглядывала каждую ворсинку, кусая, пробовала на вкус. Жаль, каждую не посмотришь! А ведь все они разные, самые. Пусть вместе они и свитер, связаны в хитроумные узелки, но каждая петелька по себе представляет головокружительной пропасти артефакт! Вглядишься в неё - будто в пропасть падаешь! Как бортник, роющийся в сотах. Сладко, но и сладостно жутко. Маше кажется, будто петелька её хвать - проглотит, сжуёт, переварит, выплюнет. Петелька Машу съест - экая нелепость! Шитницу съест петелька. С каждым днём Маша поедала себя.
Дерюгин шастал по соседям и просил корочки хлеба. Ему отказывали и давали под зад - они ничего не знали о добром духе Маше, что поселилась в квартире Дерюгина, а знали бы - распахнули перед ними холодильник - угощайтесь на здоровье! Но Маша никуда не ходила. Дерюгин откусил ей ноги. Просто так, из прихоти. Взял и откусил. Зубами.
Маше после этого и легче жить стало. Меньше ходить требуется, зато сидишь на одном месте и погружаешься в нирвану созерцания. Только лишившись ног, Маша смогла, наконец, по-настоящему насладиться многообразием примордиального мира, освидетельствовать все его чудеса, которые мы просто не замечаем в обыденной жизни. Маша умилялась. И умиление заполнило всё пространство комнаты, всю ее отныне прекрасную жизнь.
***
Пространство Миньковского. Время там бежит неочевидно и даже, говорят, может заканчиваться. Там нет энтропии и нет материи. Флуктуации ограничены короткими вспышками расстоянием в несколько десятков триллионов условных световых лет. Условных, потому что в пространстве Миньковского нет света и нет тьмы. Нет хаоса и нет порядка. Там не выполняются никакие физические законы. Вызванные флуктуациями катастрофические изменения в среде оборачиваются появлением вселенной, всего того, что мы видим сейчас. Феерические россыпи звёзд, пыльца туманностей, разухабистые водовороты бесчисленного числа галактик. Там всё знакомо, понятно, осязаемо и, кажется, ясно. Но всё это длится считанные мгновения: знакомый мир теряет свои чёткие очертания, расплывается и, наконец, вновь обращается в незримый океан пространства Миньковского.
Кто-то посетует: куда же делось разнообразие миров? Куда испарились все эти трогательные выщерблинки на горячих планетах? Что стало с людьми, с их заботами, телесной красотой и достижениями их сакральных цивилизаций. Ха! Если бы кто-то заведовал пространством Миньковского, он бы именно так и усмехнулся: Ха! Экая нелепость! И где-нибудь ещё вдруг загорится новый, ещё более яркий, лубочный мир, где все физические законы будут иными, звёзды предстанут в кубической форме, а пространство между ними будет наполнено едким молочком одуванчиков. И кто-то опять щёлкнет пальцами - флуктуация рассеется, вновь воцарится гармония и вселенский покой.
Просто так было. Просто так стало.
Никто не почувствовал, что мир вдруг начал уплывать из-под ног: кажется, просто голова закружилась. Маша выпила анальгина, прилегла. Дерюгина вырвало после выпитой в одиночестве бутылки шнапса. Дурацкий парень, который всё и замутил, в то время спал под ракитовым кустом - ему и дела не было до какого-то там мира.
А когда головокружение вдруг сошло на нет, никто не нашёл своих тел, своих холёных, настрадавшихся оболочек-скафандров. Лишь испуганные души переклинивались между собой, звали на помощь, вопили о спасении - потом успокоились. Всё забылось: пустые дома, лужи посреди росстани, чугунные гаубицы гошизма, матриархи и куцые мармеладки. Всё это превратилось в неосязаемую пыль, наполненный чародейской взвесью ангельский мешочек. Уступило место чему-то явно большему, но это большее можно было легко усвоить и объять. В него можно было влюбиться. И души влюблялись друг в друга.
Так и Дерюгин вдруг женился на Маше. Случайно услышал звонкую песнь её радостной, открытой для жизни души. Услышал и не удержался - заговорил с ней.
Вся плесень и гниль того, земного Дерюгина улетучилась вместе с его бренным телом. Лучистый свет полился от его томной и неуверенной души. Заблестела заря, перекувыркнулись моральные императивы. Нос треснул и выдвинул на передовую две ноздри. Они и учуяли запах Маши, притянулись к нему и в нём растворились.
А подросток, метафизически колеся на своём велосипеде по бескрайнему пространству Миньковского, наехав на лужу, забрызгал Дерюгина и Машу водой. А они только рассмеялись и вспомнили, что сейчас бы Дерюгин отодвинул чёлку с Машиного лба и поцеловал его сухими, потрескаными губами. Впрочем, на земле их судьбы никогда бы и не пересеклись.
Глава стыдливая и поэтому венчающая
Безмолвие взорвалось во сне неоновой радуницей, хлястнули по щекам тридевятые плётки, хлынул первый дождь. Но это был не дождь, а лишь предвестник дождя.
Повылезали глаза из орбит, жилы натянулись, как струны, в поэтическом желании лопнуть, вены вырвались из непрочных сетей неуловимых капилляров и полетели на дальние Венеры. А мысли натужились. Всё отяжелело, набухло штормовой влагой, затянулось перегрузкой. Перед взором поплыли упитанные, надутые как воздушные шары человеки. Казалось, проткнёшь - они лопнут. Но человеки всё раздувались и раздувались. И не было конца этому зловещему росту.
Тяжесть обрушилась на невесомый мир. Вечность передозанулась и вспыхнула первым огоньком первой звезды. Потом ещё и ещё - будто кто-то свыше небрежно развешивал гирлянды созвездий на небе, расточительно сыпал блёстки далёких галактик, разливал кумыс млечного пути.
Сразу полегчало, но всё ещё стоял звон в ушах.
Брякнулись реки в свои иррациональные русла, хлынули океаны в ложа километровых впадин. Опустились снега на вершины заветных арийских гор. И стала суша сушей, а вода водой. И души человеческие выстроились в бесконечную очередь за правом поиграть в увлекательнейшую игру ЖИЗНЬ. Души забирались в неуютные тела, рождались, жили, смеялись, горевали, чокались, врали, плодились, харкали, возились и умирали, давая жизненное пространство тем, кто стоял в очереди следующими.
И было что-то одновременно жуткое и прекрасное в этой страшной круговерти. Страшно было душам, души запинались, становились в конец очереди, оттягивая своё время войти в порочный круг ИГРЫ.
Стояли там и Дерюгин, и Маша, и Лена, и странный подросток. Только в самом конце. Жалкая горстка душ дожидалась своего часа быть ввергнутыми в водоворот избыточно тяжких страстей.
И вот их час настал. Время пошло. Тик-так. Кто
взвалили на плечи тяжёлую ношу яви? Кто!?
Свет. Дождь. День. Хомус. Ранчо дяди Го.
Не веря никому, верили всем.
Молчание, кружащаяся ранняя клинопись. Солнцеворот праздных платков, бег по вверенной плоскости. Скрип калитки. На свидание к меленькой, броской:
И вот дождь опять заряжает, тянет, ублажает, тонкой кошкой убегает под кожицу
Навсегда и по
Пусть исчезнет этот мир! Пусть обескровятся радужные руки! Пусть прыгнут с откоса кургузые слоны.
А мы, а мы, а мы останемся с тобой здесь!
Здесь, здесь, здесь, здесь, здесь!
Молочница как всегда принесет нам свежего молока к завтраку.
26 марта 2003 г.
Москва.